ВЫШЛА В СВЕТ В КОНЦЕ 2008 ГОДА КНИГА «ФЕНОМЕН ГОРОДА»
АВТОРЫ : Т.Г.МАКЛАКОВА. Л.И.ПАВЛОВА.
ИДЕЯ ПРОЕКТА ПРИНАДЛЕЖИТ КОНЦЕРНУ «КРОСТ» ЗАМЫСЕЛ КНИГИ ВОЗНИК КАК НЕОБХОДИМОСТЬ ПОНЯТЬ,ПО КАКИМ КАНОНАМ ЖИВЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ГОРОД, ВОЗМОЖНО ЛИ СОХРАНЕНИЕ И ОБНОВЛЕНИЕ ЕГО ОБЖИТЫХ ТЕРИТОРИЙ, КАК ВПИСАТЬ ИЛИ ВСТРОИТЬ НОВОЕ В СУЩЕСТВУЮЩЕЕ — СОЦИАЛЬНО, ПСИХОЛОГИЧЕСКИ И АРХИТЕКТУРНО ? ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ВОЗМОЖНО ИЗМЕНИТЬ ОБРАЗ, МАСШТАБ, ПОРЯДОК / СИММЕТРИЯ, РИТМ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ /,. НЕ НАРУШИВ «ДУХ» МЕСТА, С КОТОРЫМ ГОРОДСКОГО ЖИТЕЛЯ НЕИЗМЕННО СВЯЗЫВАЮТ ПАМЯТЬ, ПРИВЫЧКИ НАДЕЖДЫ. ВОЗМОЖНО ЛИ СОХРАНИТЬ СРЕДУ?? СИМБИОЗ ЗАДАЧ ГЕНЕРАЛЬНОГО ПЛАНА И АРХИТЕКТУРЫ – СТИЛЯ, МАСШТАБА, ЭТАЖНОСТИ, — НАШЛИ ОТРАЖЕНИЕ В ДВУХЧАСТНОЙ СТРУКТУРЕ КНИГИ, ЧТО И ОБУСЛОВИЛО ЛОГИКУ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОГО ПЕРЕХОДА ОТ ТЕОРИИ ГОРОДА К АНАЛИЗУ ПРАКТИКИ ПРОЕКТИРОВАНИЯ И СТРОИТЕЛЬСТВА ЖИЛЬЯ . .СООТВЕТСТВЕННО РАЗДЕЛ 1 НАПИСАН Л.И.ПАВЛОВОЙ, РАЗДЕЛ 2 Т.Г.МАКЛАКОВОЙ. КНИГА ИЛЛЮСТРИРОВАНА АВТОРСКИМИ РИСУНКАМИ, В КОТОРЫХ ИДЕЯ ВОСПРИЯТИЯ ОБРАЗА ГОРОДА СЛИЛАСЬ С ОБРАЗАМИ ВОСПРИЯТИЯ ХУДОЖНИКА В ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ГОРОДЕ КАК О ФЕНОМЕНЕ НАУКИ И ИСКУССТВА. .

Описания Некоторых Работ

Святой Колодец в Иерусалиме. В тот день я оказалась на высокой горе в восточном Иерусалиме. Не ходил транспорт, никто не работал. В день, который отдан людям на размышление, на отстранение от суеты мирской, на обращение к вере внутри себя. Мне казалось, что я смогу ощутить сама и изобразить это настроение, если все дороги, все растения, причудливые деревца — вся жизнь этой горы стекут в Святой Колодец.

Гданьск. Город обворожил меня своей театральной сказочностью, это просто мой город.
Город, весь разрушенный и заново построенный после второй мировой войны по старым чертежам, дает такое вдохновение, что невозможно остановиться — хочется круглые сутки рисовать.

Тяжелый дорический портик Парфенона неожиданно взлетел, когда в просвет меж колонн, внутри полуразрушенного периметра, протек бледно-бирюзовый (изумрудная зелень с берлинской лазурью) цвет. С ним появился воздух, соединивший тяжесть камня с небом. Этот же тон блеснул на небе, на камне стилобата и чуть просматривается вдали, на развале скульптурной глыбы. Он не звучал бы столь чисто и прозрачно, если бы не был оттенен терракотовым тоном, растянутым от светлого к темному, с проблесками золота. Но это не цвет камня — камень остается белым на солнце — это цвет тени, цвет воздуха между колоннами.

Готика — это совсем другой образ. Знаменитый Минстр в Йорке прекрасен и недоступен.
Рисуя Йоркский собор, я поняла, что его архитектура сливается с небом, что небо надо пропустить сквозь шатер башни, сквозь крышу над главным нефом, аркбутанами и контрофорсами.
Готика упала с неба, слилась с его невесомостью, нематериальностью.

Эдинбург — редчайший город, сочетающий классику градостроительных решений и стиль в архитектуре. Ни один дом не построен случайно: он вписан в пейзаж, перспективу улицы или площади, создавая единую с ландшафтом картину. Вероятно, поэтому в эдинбургских работах удалось построить композицию листа так, что дом и его окружение гармонично заполняют плоскость картины.

Особая тема: город на воде
Это Петербург, опрокинутый в Мойку. Вода возвращает нам не город, а мечту о нем: сверкающий огнями, чисто вымытый. Рисунок башенок, окон, мостовых перебивается лишь водной рябью.
В Париже я поселилась на набережной Сены, напротив Нотр-Дама, и писала жизнь, образы этого города под нависающими над рекой деревьями. Когда у меня спрашивают, могу ли я сравнить Париж и Лондон, я отвечаю, что даже отдаленно нельзя сравнивать города (как и людей), настолько они индивидуальны, хотя и состоят из аналогичных частей. Париж — это даже не архи¬тектура, это настроение. В Париже хочется быть выше, красивее, моложе, в Париже — ощущение счастья. В моих парижских акварелях, мне кажется, это чувство невозможно спрятать. Еще один город-вода. Это Венеция. В этом городе путь ограничен водой. Взгляду открываются решетки мостов и мостиков, нависающих, пересекающих и создающих пространство этого города. Мне удалось отстраниться от туристических маршрутов и толп, найти небольшую прекрасную церковь Санта Мария Мираколи и увидеть Венецию, отраженную в воде как бы с неба или с купола палладианского Сан Джорджи Маджоре.

Композиция старинной площади в Каунасе, где происходят два обряда одновременно — венчание и гражданская церемония брака, задумана как декорация к этому замечательному жизненному спектаклю.«Стайки» свадеб торжественно перетекают от Собора к Мэрии.
Ощущение праздника на этой площади — всегда. Я часто дарю эту композицию на Рождество и Новый Год своим хорошим друзьям.

Лекции: Некоторые прописные истины об искусстве видеть, чувствовать, создавать.

Чувствовать, создавать, воплощать в образе — это, несомненно, высшая ступень, следующая за умением, осознанием и просто изображением.

Это — прозрачность видения,
когда удается проникнуть в суть, как бы препарируя пространство, когда отстраняешься от очевидной красоты и ищешь образ.
Это причастность к искусству, отличие от ремесла… Постичь природу этого явления очень трудно, так же как и определить, почему одни вещи или произведения — конкретные и абстрактные — переживают свое время, своего создателя, свою функцию, а другие перестают существовать, едва появившись на свет.

Образ — это не функция и не форма
Форма стремится подчинить себе все. Убеждена, что образ — это освобождение от формы, в какой-то мере разрушение формы. Сидя на холме Афинского Акрополя и рисуя Парфенон, я поняла, что точка схода колонн — наверху, над портиком.
Парфенон не упал с неба, а вырос из земли и стремится в небо.
Парфенон некрасив, как красив, например, Эрехтейон с его прекрасным портиком кариатид и сложной асимметрией композиции.
Парфенон невозможно изобразить: сфотографировать, нарисовать, написать. Его изображение неадекватно натуре, настолько она сложна и неподатлива. Можно лишь создать образ его — тяжелого и неповоротливого, где ни одна линия не подчинена ни вертикали, ни горизонтали, но, вероятно, именно поэтому всей своей пластикой летящего в небо. А готика — это совсем другой образ. Знаменитый Министр в Йорке (центр Англии) прекрасен и недоступен. Или Шартрский собор недалеко от Парижа, затмивший Нотр-Дам.
Я далека от мысли анализировать пропорции или конструкции Парфенона, готических соборов или памятников Ренессанса. Воспринимаю их лишь как образы искусства, звучащие в современном городе, живущие жизнью сегодняшнего поколения и пропущенные сквозь призму чувств и вдохновение художника, зрителя, слушателя.

Искусство едино
Трудно отделить образы архитектуры от их отображения в живописи, поэзии и музыке. Они переходят от изображения в звучание, из камня — в музыку, из идеи — в материал или, наоборот, в нематериальность.

Природа искусства во множестве образов
Известно, что образ, который создает художник — в прозе, поэзии, музыке, архитектуре, живописи, скульптуре — воспринимается каждым человеком по-своему. В разные периоды жизни — в том или ином окружении, освещении, гармонии с природой, людьми, архитектурой — человек строит свой собственный образ, который множествен по своей природе, так же как и образ, созданный художником: поэтом, музыкантом, архитектором… Вызвать волнение, заставить остановиться, отстраниться от немыслимой суеты жизни, вникнуть, домыслить, дополнить картину виденного, прозвучавшего — в этом я вижу большой смысл для себя как художника, зрителя, слушателя.

Я верю, что образ, созданный художником, не совпадает с образом восприятия зрителя. Я верю, что совпадение образов — это ремесло, это когда все понятно.
Я верю, что искусство рождается только тогда, когда созданный художником образ способен изменить представление людей о мире вещей, природе, городе, человеке.
Существует поверье, что искусство возрождается всякий раз, когда к его тайнам прикасаются новые и новые интеллекты, создающие свой творческий образ восприятия. Нет большей удачи для художника, чем понимание зрителя. Я часто наблюдаю, как люди воспринимают мои работы, посещая мастерскую. Меня радует самобытное прочтение, личностная трактовка, стремление объяснить увиденное по-своему — поместить в свою модель прекрасного.
Я стараюсь видеть глазами своего зрителя, чтобы понять его, чтобы проникнуться его чувствами. Признаюсь, это самый сильный импульс к творчеству.

Множественность и несовпадение образов очевиднее всего прослеживаются в натюрмортах, возможно потому, что мир вещей, предметный мир каждым человеком трактуется по-своему. Вероятно, он более доступен, чем другие миры: архитектуры, природы, городов… Однако предметный мир наделен целым сонмом образов, чувств, желаний.

Вещь — это не первое видимое функциональное качество
Композиция натюрмортов наиболее интересно складывается в интерьере. Тогда можно добиться пространства, света и удивительного настроения. Я стараюсь компоновать даже одни и те же предметы: белый мраморный столик (или деревянный старый, похожий на табуретку), на нем белая фарфоровая кузнецовская ваза и на полу — большая стеклянная, прозрачная ваза для цветов. В нее обычно ставлю ирисы на нежно-зеленых длинных стеблях либо белые лилии, в последнем натюрморте — золотые розы. Сквозь эти предметы просвечивает балкон с арочным окном, и свет проникает в пространство комнаты, иногда прозрачными структурными шариками. Они не рисуются на стене, а плавают в воздухе, создавая причудливые, ни к чему не привязанные фигуры. Зрители воспринимают мои композиции по-разному: каждый видит в них то, что зовет его и обещает покой, уют, тепло, заботу, наконец, красоту. Мои подруги и коллеги говорят, что композиция вещей, свет и настроение в моих натюрмортах — это мечты о прекрасной жизни.
И каждый человек выбирает из этого множества то, что составило бы его собственный мир.
Недавно я, затаив дыхание, прослушала лекцию знаменитого Филиппа Старка, в которой его философия затмила его потрясающие вещи. Оказалось, якобы существуют, взгляд, любовь и отношения между людьми. Взгляд — это ум, это точка зрения, это угол зрения. Единственное, что мы можем привнести в цивилизацию кроме любви, — это ум. Если вы умны — вы любите. Единственно необходимая вещь, которая нас окружает, — это любовь. Вещи Старка, вероятно, потому так звучат в мире, что в основе его дизайна — философия любви.

Композиция цвета в акварели всегда непредсказуема
Композиция цвета во многом определяет, создает рисунок. Иной раз, я даже оставляю тонкие, едва заметные карандашные линии, которые структурно не совпадают с цветом, остаются незаполненными. Неожиданность цветового акцента позволяет раскрыть пространство и выявить главный элемент композиции. Это вовсе не означает яркость или контрастность. Любой цвет играет, живет в гармонии с другим, который призван его проявить. В технике «мокрой» акварели это особенно важно, так как цвета перетекают один в другой, неожиданно возникают новые, и это не на палитре, а на картине.
Кроме того, цвет в акварели всегда al primo, нельзя положить его вторично, нельзя смыть, соединить с другим, оставить открытым. В акварели всегда возможна недосказанность, тонкость и i эфемерность.
Если задуматься, что первично в акварели — композиция цвета или рисунка, то напрашивается ответ: гармония, в которой цвет формирует образ, пространство. Безусловно, натура сама во многом
определяет цветовую композицию.

Но пишешь ведь не то, что видишь. Пишешь то, что придумаешь. Пишешь образ, цвет в образе.
Колонны храма Аполлона в Дидиме — греческая эллинистика — растворились в пространстве, соединив в себе цвет камня, цвет неба, цвет земли. Все три тона — они основные в этой цветовой композиции — сливаясь, переходя один в другой, в фактуру бумаги, создают почти монохромную палитру цвета. Для акварели это могло бы быть опасно: бесцветно, скучно. Однако идея всей композиции — архитектуры, цвета и рисунка — развертывается в триптих прекрасных памятников Эллады в Дидиме, Милете и Эфесе. Коринфский портик библиотеки в Эфесе просматривается через мощную обрамляющую арку, что придает композиции необычайную глубину, разноплановость. Но цветовая идея здесь обладает обратным эффектом: вся яркость и контраст оттенков отданы второму и третьему планам; арка же — на переднем плане — светла и прозрачна, она отступила перед красотой коринфского многокрасочного ордера.
Третья картина триптиха — остатки агоры в Милете. Эта работа — горизонтальная в отличие от первых двух, вертикальных. По цвету она создает живописную, насыщенную яркими образами картину, которая раскрывает утверждающую полнокровную жизнь греческой агоры. Сама идея композиции цвета и рисунка не может быть ограничена рамой одной картины: она переходит в ряд, раскрывающий идею как в смысловом, так и в колористическом аспекте.
Русская архитектура с ее живописностью и в то же время графичностью позволяет легко раскрыть композицию цвета. Новгородское подворье — ожерелье маленьких, словно игрушечных церквей.
Здесь два основных цвета: небо переливается в купола, крыши апсид и покрытие нефов. Земля перетекает в стены, и цвет перебивается только редкими окошками, арочными входами и
пристроенными лестницами. В композицию листа не вошла луковичная главка церкви «Жёны-мироносицы», зато внизу появился небольшой свод «Параскевы Пятницы», отражаясь не то в воде, не
то в небе. —
Мне сказали, что от этой картины исходит такой покой, такое отстранение от суеты будней, что кажется, будто в душе поселился мир с самим собой и со всем вокруг…

О композиции листа
Композиции цвета и листа переходят одна в другую. Их трудно создавать отдельно: это гармония рисунка и цвета. Существует немало приемов, как закомпоновать лист. Я стараюсь заполнить его целиком, оставляя лишь мелькание белых искорок, называемых «серебро» и как бы создающих воздух. Приемы композиции листа интересно рассмотреть на «Эдинбургском триптихе» (с.12).
Среди серьезной архитектуры, городских пейзажей и натюрмортов в моей мастерской можно найти целый мир цветов, не выращенных, но нарисованных.
Богатство образов, которые звучат в цветах, безмерно, бесконечно. Нужно только распознать, услышать это звучание и, сохранив трепетность, перенести их в мир искусства живописи.
Замечательная художница Джоржия О’Киф (Georgia O’Keeffe, 1887-1986) поразила меня большими-большими цветами, размеры ее полотен — примерно 101,9 х 76,2 см, и это размер одного-двух цветков. Ныне у нее много подражателей, но для меня ее работы — источник вдохновения.
Вспоминаю дивную аллегорическую сказку Германа Гессе «Ирис»: «…и там, где вчера из зеленой чаши выглядывало голубое острие плотно свернутого цветка, сегодня свисал тонкий и синий, как воздух, лепесток, подобный губе или языку… а ниже, где он еще тихо боролся с зелеными пеленами, угадывалось уже возникновение тонких желтых ростков светлой, пронизанной жилками дороги и бездонной, источающей аромат душевной глуби».
Среди ирисов, раскрывшихся в саду моих друзей, я отобрала различные оттенки желтого (палевый, золотой) для изображения сложных половинок головки цветка, которые у основания переходят в слабо-зеленые завязи и стебли. Совсем независимо спадают бархатные темно-бордовые лепестки. Если добавить в них берлинского синего, они становятся фиолетовыми, нежно-голубыми и даже темно-розовыми.
Я пишу ирисы, находя в них не только богатство цвета, но и волшебный образ героини сказки Гессе.
Цветы я компаную чаще всего свободно разбросанными на картине, как на лугу или на гобелене. Но сирень я отрываю от плоскости и ставлю обязательно в банку. Букет занимает всю поверхность картины, оставляя лишь слева окно и свет из окна, смешавшийся с тканью шторы.

Быть художником — значит постоянно быть в образе, чуть отстраненным от реальности, придумывать и исполнять все новые и новые роли в этом придуманном спектакле. Главное — жить, делать интересные вещи, смешивая их с поэзией, безумством, и любовью.
Признаюсь, что в последние годы спешу увидеть мир. Каждое новое путешествие — это новая коллекция работ, новые образы удивительных мест, городов и стран. Люблю поговорить с Микеланджело в Риме, сидя на камнях капитолийского холма, с Брунеллески — во Флоренции, с Палладио — в Виченце и, конечно же, с Гауди и Дали — в Барселоне. Притом что истово поклоняюсь современной архитектуре. Восторгаюсь последними работами Нормана Фостера в Лондоне, где бываю каждый год. В Лондон не путешествую, а живу там.
Поселившись на чисто вымытой мостовой, рисую Кенсингтон. Вот он, сахарно-белый, благополучный, уверенный в себе, немногословный, породистый Кенсингтон. Лист заполняю от края до края. Чтобы подчеркнуть белизну, ввожу ярко-рыжую кирпичную стену, которая стекает от крыш к земле, старательно рисую аккуратные круглые деревья на балконах. Зелень — изумрудная с черной и краплаком, тоже для того, чтобы стены были белоснежными. Тщательно отрабатываю детали. Поплыли ветви весенних, еще безлистных деревьев парка.
А Парламент-сквер совсем другой. Композиция рисунка и цвета построены скорее на символическом сходстве, чем на реальности. Башня Парламента и деревья отклонились от заданной веками вертикали (башня не поместилась в рамку листа). Их объединяют общие тени и «Граждане города Кале» на зеленом газоне парка.
Символичен и Тауэр-бридж. Хотя обычно избегаю писать символы, например: в Москве — Кремль, в Париже — Эйфелеву башню. Но.Тауэр-бридж пишу часто и есть несколько версий — от сказочно-отстраненных.до близких, к реальности.

Тема города привлекала меня со студенческих лет
Занимаясь теорией моделирования городского пространства, я убедилась, что модель — феномен, который объединяет науку и искусство через образы, позволяющие адекватно описать изображаемое явление.
Разрабатывая эту тему в своих научных исследованиях, а также в работах моих аспирантов, пришла к выводу, что модели служат образом реальных процессов, происходящих в городе. Тем самым представляется возможность для варьирования условий протекания этих процессов, быстрой смены их, изменения целей, что позволяет исследователю и проектировщику принимать то или иное адекватное решение.
Кроме того, житель города строит свою собственную модель и вносит в нее свое представление о городе и его пространственно-временном масштабе. Действительно, естественная реакция человека на очевидную сложность окружения состоит в том, что он стремится создать в себе простую и ясную картину мира, для того чтобы в известной мере попытаться заменить этот сложный мир созданной им картиной.
Я когда-то прочитала у Фолкнера об этой способности человека создавать свою модель, в которую он вводит любимых людей, книги, картины, обставляет ее своим предметным миром, создает свой «образ среды». Я писала уже об образе восприятия действительности и хочу сказать еще раз о непостижимости этого явления, особенно для исследователя городского пространства.

Каждый город — это «обособленная индивидуальность»
Как всякая индивидуальность, он неповторим, имеет свой образ, сотканный природой, архитектурой, чувствами, привычками, настроением, которые так или иначе раскрывают скрытую суть вещей ,’ или явлений. Острота ощущений: колорита, запаха, цвета — своеобразная архитектура, которая сопровождает нас в каждом городе. Известно, что город имеет свой запах, свое дыхание. Для городов Испании, например, характерен запах оливкового масла и роз; Китая — соевого соуса; Индии — душистого кари; Болгарии — печеного перца; Японии — морских продуктов и храмовых курений; Венеции — запах «мерзлых водорослей».
Получается, что, когда рисуешь город, ищешь образ его; когда проектируешь — занимаешься поиском образа, структурируешь, оцениваешь пространство; когда исследуешь процессы, протекающие в городах, функциональную структуру, рост и развитие городского пространства, — тоже выстраиваешь модель-образ.
Это единство проектирования, науки и искусства в одном произведении — городе убеждает в силе и справедливости самой концепции поиска образа. Безусловно, город — это не всегда памятники архитектуры, не всегда окружающая природа, часто это просто память о прекрасном, звуки музыки, запахи, настроение. Именно образы проникают в память.

Вариации на тему «Городской пейзаж» — главная идея моих графических работ: рисунков, офортов
Возможность препарировать пространство, расставлять объекты, как хочется, объединять и раскрывать их суть — все это есть стремление создать образ, не уступающий натуре, а может быть, даже более сильный, ищущий путь в память, в душу.
Итак: рисую, исследую и проектирую город, живу в городе, преподаю город.
Читая курс о феномене города, о возникновении и развитии городов, беру на себя смелость сказать своим студентам, что человечество не создало ничего более гениального, чем город. Нельзя до конца понять природу процессов, протекающих в городе, предсказать все пути его развития, полностью оценить принимаемые решения — возможно лишь дополнить бесконечную Теорему о Городе.
Можно рассказать о творчестве, но нельзя объяснить, как и почему произведение создано. Если бы это удалось, то исчезла бы жажда творить, жить, любить.
Творчество — тайна, и, как бы красноречиво мы ни старались ее объяснить, она не объяснится никогда. К счастью.